Силуан Иеромонах (siluan_ierom) wrote,
Силуан Иеромонах
siluan_ierom

Саровская пустынь. Как жил один из известнейших монастырей. Свидетельства очевидцев. Часть 1.

Уставная жизнь братии. Свидетельства очевидцев, посещавших Саровскую пустынь (1-я пол. XIX – нач. XX вв.)- часть 1

Иеромонах Павел (Дудоров), преподаватель Ставропольской Духовной семинарии

Исторический текст Саровского устава включает в себя дисциплинарный и богослужебный аспекты. Для более полного и наглядного отображения они могут быть показаны в отдельной теме, представляющей собой непосредственные живые рассказы-свидетельства очевидцев-паломников об уставном бытовании монастырской братии. Эти свидетельства датируются временным интервалом, начиная с первой половины XIX в. и оканчивая нач. XX в.

Паломники, приходившие в обитель, видели жизнь монастырской братии, в основном, через призму церковного богослужения. Однако это не мешало им наблюдать некий «фон бытования» уставной жизни братии. Видимое проявление этой жизни выражалось во внешнем поведении иночествующих на молитве в храме, за трапезой и на послушаниях. Следует заметить, что до нынешнего времени сохранился весьма разрозненный и несистематизированный исторический материал об описании очевидцами ежедневного быта братии и церковного богослужения в храмах общежительной Саровской пустыни. Эти исторические свидетельства сохранились до наших дней. Ценные воспоминания паломников, в свою очередь, убедительно дополняют исторический факт бережного сохранения и исполнения уставо-богослужебных традиций в Саровской пустыни на всем протяжении ее существования.

1. Общее молитвенное правило. Свидетельства о богослужении

Первым из очевидцев богослужения в Саровской пустыни хотелось бы назвать замечательного православного писателя XIX в. А.Н. Муравьева[1]. В своих «Письмах о богослужении» он описывает «Вечернее правило и всенощную в Саровской пустыни» (1848 г.): «Вся братия собралась в теплой, пространной церкви Живоноснаго Источника[2] (...) Все монашествующие были облечены в короткие мантии[3], для удобства земных поклонов. Игумен пригласил меня на праздное место одного из отсутствовавших братий, и в сумраке вечера началось тихое чтение канонов. Умилительна была для сердца сия вечерняя молитвенная тишина, прерываемая частым возгласом «Господи помилуй», сорок раз повторяемых сряду, но неспешно, и с поклонами[4], так что действительно это был искренний вопль души к своему Искупителю (…) Еще более торжественным представлялось глубокое молчание, следовавшее за (молитвами с поклонами – авт.): всякой брат творил в уме своем безмолвную молитву, и собирал в душе своей мысли, дабы не разсеявались оне даже и молитвенными звуками»[5].

Следует заметить, что во время совершения вечернего правила, автор наблюдал совместное совершение сразу двух уставных чинопоследований: правил «церковного» и «келейного». Православный очевидец также обращает внимание читателя и на то, что «по строгости Саровского устава» братия совершали эти правила все вместе в храме «для более точного соблюдения».

По свидетельству священника Петра Полякова «вечернее молитвенное правило», несмотря на весьма большое количество братии, совершалось с искренним религиозным воодушевлением: «Все монахи, собравшиеся в церковь, – а их было несколько сот человек, – правило держали усердно и бодрственно; многие старцы молились со слезами»[6].

В отношении «монастырских ночных служб» в обители следует заметить, что они по свидетельству очевидцев, действительно, походили на настоящие «всенощные». Богослужения совершались «тихо и благоговейно до глубокой полночи».

Служение братии на Божественной литургии также оставляло в душе молящихся богомольцев неизгладимое впечатление: «В следующее воскресное утро, соборное служение совершал настоятель в храме Успения, с двумя старцами иеромонахами, которые едва передвегали ноги на выходах из алтаря, но бодро предстояли престолу, как бы обновленные юностию орлей (Пс. 102, 5 – авт.). Умилительно было видеть их благоговейное служение, проникнутое духом искренней молитвы, и слушать назидательную проповедь одного из старших братий, возбуждавшую к покаянию»[7].

Само богослужение в Саровской обители отличалось неповторимостью своей молитвенной атмосферы, воздействовавшей на всех приходящих. Для наглядности слов приведем подробные удивительные и глубоко трогательные замечания очевидца А.А. Царевского, побывавшего на службе в общежительной пустыни в конце XIX в.: «Самое однообразие службы и ежедневное повторение более или менее одного и того же (порядка и числа молитв – авт.) (…) кажется, не имеет никакого утомляющаго влияния на саровцев: богослужение их поражает искренностью и глубоким чувством; все произносится замечательно отчетливо[8], все действия производятся без малейшей торопливости. Очевидно, что тут именно священнодействуют, что тут поют и читают не для других и не по внешней обязанности, а для себя и по своей внутренней потребности; очевидно, эти люди совершают серьезнейшее дело жизни своей, и потому-то так неподдельно звучит искренность в голосах служащих, так очевидно глубокое умиление в молящихся. Словно очарованные, стоят они вдоль стен своего величественнаго собора, всецело погруженные в мысль о присутствии Божием… Не менее поражает вид и молодых послушников, стоящих в средине храма; многие из них очевидно входят уже в дух истиннаго монашества; неподвижно стоят они пред иконами или устремив на них свои светлые взоры, или же в глубоком смирении и самососредоточении почти совсем закрыв глаза, как бы забывая, что они на земле. Да словом, едва ли возможно забыть саровское богослужение тому, кто его видел и кто хоть раз побывал в той благоговейной, так сказать, атмосфере, которая царит в саровских храмах!»[9]. Приведем также цитирование отрывка того же автора из его очерка, прочитанного в Казанской библиотеке св. Владимира 6 декабря 1892 г.: «Медленно, стройно и вразумительно шла утреня. Таинственный еще полумрак высокаго храма, неподвижныя фигуры монахов вдоль стен, гробовая тишина, безмолвие в средине храма и неслыханные протяжно-заунывные напевы на клиросах производили впечатление чего-то … величаво-таинственнаго, неземнаго. Самый чин богослужения, без малейших пропусков и сокращений, а наоборот, даже со вставками, напр. чтений из Толковаго Евангелия, из Пролога, представляется как будто совсем иным, дотоле неведомым, почти неузнаваемым. С величайшим вниманием и интересом, не замечая физическаго утомления, богомольцы наслаждаются слушанием необыкновенно продолжительной, но зато истовой (совершаемой по всем правилам, очень усердной – авт.) службы, от которой так и веет седою христианскою древностию и особенным священным величием... »[10].

Из приведенных отрывков особенное внимание хотелось бы обратить на отношение братии Саровской пустыни к богослужению: «Очевидно, что тут именно священнодействуют, что тут поют и читают не для других и не по внешней обязанности, а для себя и по своей внутренней потребности; очевидно, эти люди совершают серьезнейшее дело жизни своей, и потому-то так неподдельно звучит искренность в голосах служащих…». Эти слова, это отношение замечательно передает весь внутренний строй обители Саровской, весь тот внутренний дух, которым была наполнена жизнь пустыни. Подобное правильное отношение, подобное проявление живого и нелицемерного служения Богу, на наш взгляд, не могло не проявиться без следования традиции практического применения монастырского Устава, духовно правильно осуществляемого в общежительной обители.

Братия, совершавшая службу в обители, также невольно заставляла обращать на себя внимание паломников. А.А. Царевский[11] в своем «Очерке из каникулярных наблюдений и впечатлений» в 1893 г. пишет о том, что в богослужении в обители присутствовала «какая-то особенная скромность и степенность всех движений священнослужителей, естественная простота и полное отсутствие какой либо рисовки, манерности в возгласах и чтении»[12]. Тот же автор весьма выразительно замечает, что богослужение в Сарове оказывает неизгладимое, «глубокое впечатление на мирянина, охватывает его чувством глубокаго благоговения и убеждает, что находится он в месте святе и среди людей не обыкновенных» [13].

 Чтение в храме на клиросе по свидетельству известного «саровца» архимандрита Антония (Медведева), наместника Свято-Троице-Сергиевой лавры, происходило «громким голосом, отчетливо, твердо, внятно, выразительно». Известен также случай, когда один из Саровских уставщиков, обучавший послушников чтению, наставлял бывшего послушника (архим. Антония – авт.) следующими словами: «Читая в церкви, помни всегда, что твоими устами произносится и возносится к Престолу Божию молитва всех предстоящих, и что каждое произносимое тобою слово должно проникать в слух и душу каждаго молящагося в храме»[14]. Именно таким было общее отношение монахов, проходящих послушание на клиросе пустынной обители, известной «истовым, благолепным отправлением церковных служб, величавым старинным пением, внятным и благоговейным чтением в храме»[15]. Подобное настроение неформальной, живой и действенной молитвы составляло, на наш взгляд, одну из характерных особенностей общежительной монастырской богослужебно-уставной традиции Саровской пустыни.

2. Богослужебные особенности

Как и в любой другой общежительной обители, в Саровской пустыни были свои особенности богослужения. Последние со временем постоянно дополнялись и включались  в общепринятый Устав, дополняя и расширяя его, формируя вплоть до мелочей неповторимость традиции саровского монастырского богослужения. Одним из подобных примеров этого является, на наш взгляд, следующая особенность при совершении шестопсалмия: «Шестопсалмие во всякое время, а особливо в дни праздничные, читает уставщик или головщик, либо кто из монашествующих, а послушнику без крайней необходимости читать оное не следует, как подтверждает о сем устав»[16]. (Следует заметить, что в Иерусалимском Уставе об этом не говорится. – авт.) Особенности богослужебного характера касались и пения. По свидетельству очевидцев интересно, что в обители «во все праздничные и будние дни» пелась только одна Херувимская песнь («Херувимская Знаменная» - авт.) на Литургии[17]. Стихиры на богослужении «все без опущений исполнялись большим знаменным распевом, а ирмосы – тем же распевом, но несколько сокращенным, своеобразным»[18]. Певчие на клиросе сходились вместе «вкупе посреди храма» согласно Уставу в определенные моменты богослужения, например на Великом славословии, «Слава и ныне» и «на стиховне[19]»[20]. Также известно, что после Литургии в особые праздники совершался крестный ход вокруг монастыря[21]. В определенные дни перед Литургией совершали панихиды по строителям Саровской пустыни и по усопшей братии[22].

3. Церковно-богослужебное пение

Церковно-богослужебное пение в Саровской пустыни было особенным – «столповым»[23].  По замечанию современников это пение воспринималось как «трогательно-унылое»[24] и представляло собой «величавый старинный» «Знаменный распев», в котором «всемерно наблюдалось согласие и стройность»[25]. «Едва ли не более всего поражает в саровском богослужении пение, – пишет А.А. Царевский, – совершенно особенное, своеобразное, не похожее на наше обыкновенное. В нем особый склад, ритм и совсем иные, измененные напевы. Пораженный на самых первых порах этою странностию и необычностию, слушатель скоро, однако, входит, так сказать, во вкус этой музыки, от которой так и веет святою православною стариною, – начинает понимать ее, и сердцем, если не ухом, находить в ней наслаждение»[26].

Вот как описывают впечатление этого пения очевидцы, посещавшие обитель: «Внимая с благоговением сему пению, как бы невольно приходишь в умиление сердечное; сладостное чувство наполняет душу, которая, отрешившись от суеты и молвы житейской, со всем усердием проливает молитвы пред Господом. (…) При таком настроении сердца и продолжительность церковной службы, которая подвергается несправедливому нареканию некоторых, кажется еще краткою»[27].

Священник Петр Поляков, посещавший Саровскую пустынь в начале XX в., так описывает послушание певчих («канонарха и «певчей братии» - авт.) на клиросе в храме: «Вот начинается какая-нибудь стихира: канонарх делает обычные поклоны предстоятелю и «лику» (клирос – авт.), произносит нараспев безыскусственным, но чисто теноровым голосом известную часть или стих песнопения, – братия, стоящая на правом клиросе, не совсем дружно и стройно поет тот же стих, но делая такие непринужденные изгибы и интервалы голосом, которые сразу дают почувствовать молящимся всякого звания и развития, что пение выливается из глубины сердца. Далее, канонарх, несколько изменив и повысив голос, поет второй стих; певчая братия уже стройнее и дружнее с новым оттенком тихой священной грусти подхватывает его и разливает, как благоуханное миро, под высокими, художественно расписанными сводами просторного монастырского храма... И так с каждым стихом песнопения - новые звуки, новые оттенки пустынножительской грусти... Наконец стихира заканчивается несколько неожиданными оборотами и интервалами хора, голоса которого вдруг значительно понижают тон, идут по нотам, как по лестнице вниз, словно спускаются с неба на грешную землю, здесь сходятся почти в унисон; несколько затихают и потом, постепенно усиливаясь и расходясь, как бы разлетаясь... оставив в душе молящегося неизъяснимое наслаждение...»[28]. Саровское пение по свидетельству очевидца исполнялось пусть и не столь профессионально, но звучало «из глубины сердца», в удивительной внутренней гармонии. Заставляет обратить на себя внимание особое отношение искренности и открытости внутреннего молитвенного восприятия среди Саровской братии. Это отношение, в свою очередь, было весьма характерным для общего высоко-духовного уровня развития Саровской монастырской школы.

Приведем также еще один из примеров очевидца саровского пения: «Пение это проникнуто глубоким чувством и потому-то сильно действует на чувство. (…) в пении монахов саровских отражается истинное религиозное благоговение, в нем чувствуется много неподдельной теплоты сердечной и глубокой задушевности. (…) Новость (новизна – авт.) и сила впечатлений, производимых саровским пением, до того сильно действует на пришельца, что и длинная служба является не утомительною, проходит как бы назаметно»[29]. «Действие на чувство» и сильная «впечатлительность»[30] от пения саровской братии были связаны, на наш взгляд, в связи с тем, что певчие на богослужении обращали внимание, в первую очередь, на правильную подачу смысла исполняемого песнопения.

4. «Общий строй» уставной внутренней жизни саровской братии. Влияние Устава

«Сильное и глубокое впечатление производит Саровская пустынь на православнаго богомольца, всем вообще строем своей внутренней жизни – молитвенно трудовой, подвижнической, святой», – так писал в 1903 г. о своих впечатлениях при посещении обители протоиерей Серафим Александрович Архангелов[31]. Саровский монастырь, известный в православном народе как «суровый Саров», обязан такому наименованию «суровому общежительному Уставу пустыни Саровской». Этот Устав менял людей, приходящих в обитель. Желающие принять постриг посвящали себя особому роду и ритму жизни, особому духовно-подвижническому деланию. Монастырский типик воспитывал из них «настоящих иноков, людей сильных верою, крепких характером, не боявшихся строгой жизни, продолжительных богослужений, тяжких подвигов послушания»[32]. Другой очевидец монастырской жизни обители весьма проницательно назвал Саров «безмятежным царством молитвенной простоты, искренности, строгости, величавости, отражающейся в пении и других порядках обители»[33]. По свидетельству паломников, интересовавшихся монастырской жизнью пустыни, невольно заставляла обращать на себя внимание «общая строгость общежительная»[34]. Она выражалась в практическом осуществлении «подвижнической жизни всех монахов, жизни, сплошь занятой и наполненной молитвою в храмах и для всех, без исключения, обязательными трудами в разных родах монастырскаго послушания»[35]. Примером строгости дисциплинарного Устава обители может послужить тот факт, что одно только принятие «в число рясофорной братии» происходило именно тогда, когда желающий принять постриг имел для этого «безукоризненные нравственные качества»[36].


Следует заметить, что, несмотря на нарушения Устава некоторыми из братии, многие из них действительно своей жизнью осуществляли идеал монашества: «и в среде их (братии – авт.) многие с великим трудом, борьбою, насилием над собою приближаются к высоте такой жизни, многие оказываются даже и безсильными в достижении этой высоты, и потому такие скоро уходят из Сарова»[37].

Читая отрывки личных впечатлений очевидцев жизни общежительной пустыни на Саровской горе, так же, как и они, невольно проникаешься жизнью саровского монаха, которая представляла собой «непрерывный подвиг, невольно поражающий православного богомольца умилением и внушающий искреннее, благоговейное уважение ко всякому «убогому саровичу», как вслед за подвижником Иларионом[38] любят называть себя саровцы»[39].

5. Послушания в Саровской обители

Послушаний в Сарове было, действительно, чрезвычайно много, и они касались буквально всего в обители[40]. Это относилось и  к благоустройству внешней монастырской территории, поэтому для приходящих сразу была заметна заботливая рука насельников пустыни[41]. В отношении послушаний в одном из свидетельств очевидцев говорится достаточно определенно: «У всякого есть свое послушание, обязанности монашествующих и послушников весьма разнообразны, особенно по обширному монастырскому хозяйству»[42]. Приведем также записи Д. Деменкова, посещавшего обитель в 1823 г.[43], и оставившего собственное свидетельство о послушаниях Саровских иноков: «Кроме службы церковной и присмотра за разными отраслями хозяйства, а также хождения за больными, принятия богомольцев и других послушаний по делам обители, монахи занимаются еще многими ремеслами и рукоделиями; между ними есть: иконописцы, слесаря, столяры, портные и прочие; некоторые делают деревянную посуду, вытачивают четки, ложечки, вырезают кипарисные крестики и тому подобные вещи»[44]. Таким образом, исключительно все в обители были заняты трудом, предписанным, в первую очередь, Уставом обители. Следует заметить, что все эти как «общие», так и «частные» послушания согласно Уставу монастыря должны были непременно совершаться «на братию во общину и на монастырскую потребу»[45].

6. Внешнее поведение братии. Молчание и внутреннее трезвение

Весьма характерной по свидетельству очевидцев для Саровской братии была традиция безмолвия (или молчания), связанная с предписанием монастырского Устава[46]. Она выражалась в особом, не развлекающем ум внешнем поведении, очень похожим на отшельническое, «пустынническое» жительство: «монах саровский и в монастыре является отшельником и молчальником: каждый из них живет в отдельной, одиночной келлии, видит и собратий своих только в безмолвные часы или продолжительных богослужений, или в строго безмолвныя же минуты общаго обеда в трапезе. Все остальное время он занят работою или пребывает в ни чем и ни кем неразвлекаемом уединенном богомыслии»[47]. Характерно также в этом отношении было стремление настоятелей пустыни к ограждению братии от суеты и влияния развлекающего действия мира. В данном случае подобная мотивация происходила из прямого влияния Устава пустыни. Так известно, что даже в начале XX в. настоятель монастыря игумен Иерофей «не был среди сторонников Саровских торжеств (прославления преподобного Серафима в 1903 г. – авт.), опасаясь, что стечение богомольцев и приток больших средств отрицательно скажется на спокойной жизни пустыни и моральном состоянии монахов»[48].

Продолжение - см. в следующем посте :http://siluan-ierom.livejournal.com/91403.html


Оригинал взят -Монастырский вестник- http://monasterium.ru/monashestvo/2013-06-03-11-29-20/ustavnaya-zhizn-bratii-svidetelstva-ochevidtsev-poseshchavshikh-sarovskuyu-pustyn-1-ya-pol-xix-nach-xx-vv-/
Tags: #Саровская пустынь, #монастыри
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments